Будни Войны

 

На протяжении всей войны мне пришлось служить в головном эвакопункте ГПЭП-99, 37 армии.

В своих прежних рассказах я писала о работе медиков ГПЭП-99 и о самых памятных событиях, свидетелями которых я была. А сейчас я хочу рассказать о людях, которые меня окружали, о фронтовой дружбе, о патриотизме, о тех, с кем пришлось встретиться на фронтовых дорогах (известных корреспондентах, писателях, артистах), о условиях быта в пути, которые диктовала погода или обстановка на фронте, а иногда и то и другое вместе. Задача при этом была одна: раненых необходимо было обмыть, переодеть, перевязать, прооперировать, если надо, и отправить в тыл.

Но условия всегда складывались разные. Всякие неразберихи происходили часто и при обороне, и при наступлении. Линия фронта быстро менялась и мы оказывались, то на передовой, то в гуще каких-то событий. И надо было быстро ориентироваться и выполнять свои обязанности в любых условиях. Но когда ухудшались погодные условия, создавалась еще более критическая ситуация.

Вспоминаю ст-цу Платнировскую Краснодарского края, весной 1943 года. Снег быстро таял; фашисты, отступая, не могли уехать на своей техники и все машины стояли неподвижными, и обожжёнными по всем улицам станицы. Линия фронта проходила через ст-цу Динскую, раненых поступало очень много, не хватало перевязочного материала, продуктов питания. Невозможно было ни подвезти продовольствие, ни вывезти раненных в тыл. Железнодорожный мост через речку Кирпили был взорван фашистами. Выручали местные жители ст-цы Платнировской. Девчата стирали бинты, постоянно ухаживали за раненными; подкармливали их кто чем мог. Такой помощи от населения мы больше до конца войны нигде не встречали. Питание было очень плохим. Варили кукурузный суп-кашу – это крупно размолотая кукуруза. Когда она варилась, её светлые кожурки всплывали и их трудно было глотать. Кроме воды и соли в такой еде ничего не было.

Погодные условия улучшились и мы переехали на станцию Линейная в станицу Холмскую Краснодарского края. Бои были за освобождение станицы Крымская. Раненные поступали без перерыва, жуткие бомбежки – так нас до конца войны больше нигде не бомбили, но питание и отправка раненных – всё было налажено хорошо. Кормили кашей с мясом, супы из сухих овощей и круп, заправленных свиным жиром и сухим луком. Каш из гречки и риса не было. Чай – это был сладкий напиток из ячменя, и мы были рады этому. Из Холмской уезжаем – грузимся на поезд и на жд платформах и всю дорогу нас бомбят. Питание в дороге нормальное, горячее, каши, чай. Останавливаемся под Воронежем (на перегруппировку), питаемся сами. Покупаем по своему желанию картошку и варим прямо в ведрах на кострах. Солдаты приносили картошку в вещмешках. Ели с солью, это был пир, а закусывали морковкой. После такого ужина мы засыпали на перинах из соломы, которые лежали в палатках на земле. Собираемся, курс на Харьков, нас нещадно продолжают бомбить вражеские самолёты. Эшелон то и дело останавливается перед развороченным полотном железной дороги, а мы залегаем в кюветы, канавки, прячемся за бугорочки. В это время железнодорожники быстро восстанавливают дорогу. Останавливаемся, не доезжая до Харькова. Добираемся своим ходом до окраины города. В первый же вечер устраиваем на улице самодеятельный концерт, настроение приподнятое, осень 1943 года, гоним фашистов. К

нам присоединяются ребята из танковой части, а у нас был хороший баянист из Одесского оперного театра. Он был просто санитаром и всегда играл на баяне во время передышек. Все санитарочки наши были с высшим или незаконченным высшим педагогическим образованием, а две девочки были с музыкальным образованием. Девчата-медсестры: Лена Лазовская, Маруся Капитоненко (из Киева), Ира Рыбина, Надя Крючкова (из Майкопа). Маруся пела: «Дивлюсь я на небо, тай думку гадаю, чего я не сокол, чего не летаю?». Слушали её затаив дыхание. Читали стихи, танцевали, концерт удался на славу.

Следующий этап, оставивший след в памяти, большое село Кобеляки на Полтавщине. Останавливаемся в школе перед большой площадью. Раненных везут не дав нам развернуться, разгружаемся сами прямо на проезжей части. Местного населения нигде не видно, хаты пустые. Девчонки вносят солому, которую стали подвозить. Перевязки делаем и на улице, и в хатах. Пищеблок работает в аварийном режиме. Стараются никого не пропустить и всех накормить. Нас мало, сбиваемся с ног. У меня был участок, кубик 2 квартала на 2 квартала, все лежачие, всех нужно перевязать, поудобнее уложить, все просят помощи положить хоть что-нибудь под голову. Ездовой привез солому, а сам повернулся, упал на солому и сразу заснул от усталости. Соломы на всех не хватило, и я решила сама её привезти. Встала на телегу, а борта у телеги были высокие, лошади еле двигаются, время 2 часа ночи. Проехала два квартала, увидела сгруженную в кучах солому. Хотела подъехать, но мне на встречу с шумом выезжают три мотоциклиста, следом Вилис и ещё мотоцыклы и легковые машины. Меня окружили, забрали лошадей, сняли с телеги. В темноте я не видела их лиц и званий. И пошли вопросы: «Чьё хозяйство, кто Я, чем занимаюсь, сколько раненных, как с питанием, хватает ли перевязочного материала?». На все вопросы я отвечала, но только то, что знала. Оказывается, мне пришлось давать рапорт командующему армией, не по своей воле, среди ночи. Потом мне зам. полит принес армейскую газету «Советский Патриот», где всё происшедшее со мной написал военный журналист. У нас частыми гостями были военные журналисты: Илья Эринбург, Константин Симонов и др. Они рассказывали о положении на фронтах. Симонов рассказывал о своей работе над книгой «Живые и мертвые», читал стихи, и потом вместе мы пели песню «Жди меня и я вернусь» и военные другие военные песни, тихо в пол голоса, усаживались на тюках, обычно в подсобке, где горел светильник из гильзы. Это когда у нас было затишье. На фронт приезжали артисты: Клавдия Шульженко, Козловский, Барсов — выступали на машине, опускали борта и это была сцена. Выступали также хор им. Александрова, они разбивались по группам и пели в частях, но мне посчастливилось слушать его в полном составе в г. Ямбол (Болгария).

Осень 1943 года. Направляемся в сторону населенного пункта Пятихатки, но из-за дождей машина не на ходу, получили приказ нести инструменты и всё необходимое на себе. Складываем всё в наволочки и несем инструменты в двух наволочках через плечо и отправляемся в слякотный и дождливый путь. Тут же рядом солдаты несли свои орудия на плечах. Н всё равно они нас обгоняли и первыми приходили в населенные пункты, где размещались по хатам. В дорогу мы получали сухой паёк по четыре сухаря и две упаковки сахара по 2 кусочка в упаковке. Пройдя 40 км нас встречали с горячим чаем из ячменя и разводили по хатам, где уже со своим вооружением спали солдаты. Нас втискивали по одному человеку у двери. В промокших шинелях мы ложились на мокрый земляной пол и никакой простуды во время войны не знали. На второй день к вечеру добираемся к месту назначения. В степи видим какую-то колхозную свиноферму, низкие соломенные крыши и она нам показалась теплой и уютной после того как мы убрали грязь. Но тут же начали нас бомбить, навешали светящихся фосфорных бомб, пришлось их засыпать землей, чтоб они не горели и нас не освещали. Только успели потушить, как снова бомбежки уже настоящие. Хорошо, что мы успели потушить фонари и все бомбы достались Пятихаткам и её железнодорожному вокзалу. Раненных не принимаем, отправляемся в сторону станции Рядовая. Располагаемся где-то на окраине. Раненных много. Я занимаюсь перевязкой на месте. Заходит

замполит с незнакомым капитаном и говорят: «Где-то стоит палатка с раненными и нужна помощь. Ты поступаешь в распоряжение капитана!». Я быстро собрала всё необходимое и последовала за ним. Ночью, на подводе, он меня подвозит к той самой палатке, быстро рассказывает о состоянии раненных. В палатке было очень тепло, горела «Буржуйка» — печка, заправленная, коксовым углем, который горит по двое суток. Кроме этого в палатке стояли ящики с углем, водкой, хлебом, вареной колбасой в жестяных банках (производство Америки) и неполное ведро воды. Капитан медицинской службы даёт наставление: «Водки давай сколько выпьют, по 100 – 200 граммов, раненные тяжелые, слабые, и будут спать. Из палатки – не выходи! При нестандартной ситуации обращайся к связному, он в развалинах вокзала.» Спрашиваю: «Какой вокзал?», отвечает: «Кривой Рог». Далее капитан продолжил: «За раненных отвечаешь ценой своей жизни!» и быстро уходит. При свете гильзового светильника я осмотрела раненных. Один раненный был в большой гипсовой повязке, правая нога и туловище всё в гипсе с отверстием у раны. И вот этот раненный стал меня волновать, повязка промокла от крови. Гипсовыми повязками мы не пользовались, просто не было возможности и места где хранить гипс, а тут такая большая повязка — наложить жгут невозможно, и я решила воспользоваться связным. Здание вокзала было в 4-5 метрах от палатки. Я зашла в вокзал и позвала связного. И вдруг слышу из темноты, таким тихо шипящим голосом: «Я ещё жить хочу, откуда ты взялась(?). Ты что думаешь, это наши солдаты на губных гармошках играют? Это же фашисты по ту сторону железной дороги!». Вдруг стало неожиданно тихо, мы затаились и молчим, потом шепотом приказ: «Отсюда, по пластунский, связи нет». Я прислонилась к обгоревшей стене и простояла минут 20-30. По пластунский я не могла, так как потом руки мыть было нечем. И я на корточках, очень медленно, добралась до палатки. Вокзал, это одни стены с выгоревшими проемами окон. Помощи нет. Надо было думать самой как быть в такой ситуации. Я уселась рядом с больным на землю, засунула свои пальцы руки под гипс в паху и так нажимала на кровеносные сосуды, что рука синела. Долго так держать не могла, да и надо было вводить другому раненному в голову глюкозу внутривенно, он был без сознания. Делала что можно было сделать и всё стало улучшаться. Прошло дня три. На улице слякоть сменилась сильным морозом, и вдруг на рассвете наша палатка вся засветилась от многих прожекторов, началась стрельба, взрывы, гремело вокруг так, что земля задрожала. Рядом с палаткой начала двигаться техника, следом пробежали солдаты и весь этот гул ушел на запад. В это время в палатке выскочил угловой колышек и ветром стало сдувать солому на раненных, да ещё и печка горит. Я бросаюсь за этим колышком, упала в угол палатки, рука оказалась на улице и тут я обнаруживаю, пропасть, внизу, прямо на границе палатки. Края пропасти ровные, а на противоположной стороне, по другому краю пропасти, стоят беленькие домики, по два окна, все одинаковые. В даль очень плохо видно, я стараюсь ухватить колышек, его поднимает вверх, и я снова стараюсь схватить его. Вдруг, рядом с палаткой, также на краю пропасти стоит хрустальное строение с красной крышей. Прожектора выключаются, и я вижу красную зарю, на востоке перед восходом солнца. Я подумала, что у меня, наверное, видение, связанное с тем, что я не спала трое-четверо суток. С колышком я возвращаюсь в палатку и вижу, что зашли офицеры и солдаты, слышу, как раненный, которым я занималась сказал: «Лучше б она спала». И я отключилась. Когда меня укладывали на подводу я старалась открыть глаза и посмотреть на пропасть и сказочное строение, чуть-чуть приоткрыла глаза и всё увидела, как и раньше и потеряла сознание. Проспала я около двух суток, но то, что я видела меня беспокоило. Было это или нет. И всё это выяснилось только спустя 40 лет. Мы с мужем ездили к однополчанам на встречу в Днепропетровск и Винницу. Проезжая станцию Кривой Рог я увидела, что хрустальный сказочный домик существует и стоит до сих пор. Это небольшой сарай из никелированной проволоки в два слоя с красной металлической черепицей. Построили его фашисты для хранения грузов. Такой он стоит до сих пор переливаясь на солонце разными цветными радуги, создавая впечатление сказочного хрустального домика. Пропасть – это шахта, которая провалилась на 20-30 метров вместе с привокзальной площадью, а домики также же беленькие с двумя окнами были видны за этой пропастью.

Первый месяц весны 1944 года. Нас обещают с праздником 8-го марта. Гладим свои стиранные юбки, гимнастерки, подшиваем подворотнички, привинчиваем к гимнастеркам свои награды, значки. Хочется быть красивыми и нарядными, в гости к нам приехал член военного совета, генерал-майор В.В. Сосновиков. Мы устроили свой концерт. Пели песни те, которые скрашивали наши суровые будни: «Землянка», «Ой туманы мои рас туманы», «Жди меня» и конечно свою любимую ГПЭПовскую

«Кончим войну и по родным селеньям

Разойдёмся в разные края

Ты уедешь к северным оленям

В жаркий Туркестан уеду я»

Минуло лето, осень, зима, скоро конец весны и опять лето. А мы всё идём и идём вперед по израненной и красивой земле Украины. Весну и лето 1944, задержались недалеко от станции Мигаево. И нас всех по очереди, возили посмотреть как «драпают» фашисты, оставляя награбленное на нашей территории. Целые эшелоны стояли с техникой, боеприпасами и продуктами. Нам тоже достались трофей — несколько ящиков с мылом. Живем в суровых условиях, да иначе и невозможно, но уже чаще читаем газеты среди раненных. Легко раненные остаются выздоравливать у нас, в тыл отправляем только с тяжелыми ранениями. Летом 1944 года исполняется три года нашему ГПЭП-99, готовимся все. Надя Крючкова пишет литературный монтаж о боевом пути части. Медсестры все в хоре. Репетируем украинские песни и песни военных лет. Наши санитары читали стихотворения, исполняли шуточные пляски, в гости на наш юбилей приехал начальник санитарной службы армии Александр Алексеевич Сушко и В.В. Сосновиков. После концерта, в столовой, организовали праздничный обед: борщ со свежими овощами, картошка с мясом и компот.

Наш коллектив был как одна семья. Дружный, доброжелательный, мы знали о каждом всё: кто дома, что пишут, читали письма друг друга. Такими мы остались и после войны. Писали друг другу, поздравляли с праздниками, ездили в гости. И нам всегда не хватало времени всё вспомнить, сидели до глубокой ночи и только и говорили: «А помнишь? А помнишь…»

Устич Александра Даниловна

Старший сержант медицинской службы,

операционная медсестра 99-го ГПЭП

(головной полевой эвакопункт 37-й Армии, 2-й и 3-й Украинский фронт)

На снимке медперсонал 99-го ГПЭП.